Мы используем файлы cookies, чтобы сделать наш веб-сайт максимально полезным для Вас.
Нажав любую кнопку, Вы разрешаете использовать файлы cookies. Узнать больше

Сергей Мейтув

Биография
ПРО БАБУШЕК, ИЛИ КАК СТАТЬ ХУДОЖНИКОМ Трудно художнику самому рассказывать про свои работы. Жалко сводить на нет то неуловимое, а потому и самое драгоценное, что живёт за зримой и осязаемой поверхностью картины. Гораздо легче рассказать, как стать художником. А стать художником просто. Для этого требуются две бабушки: одна добрая и одна строгая. И та, и другая должны считать вас центром вселенной. Так, по крайней мере, было со мной, когда я был маленьким. Бабушку с маминой стороны звали Роза. Роза была просто чистой любовью без воспитательных порывов, и никогда не мешала моим экспериментам. Однажды я отломал хвост своему коню-качалке. Кормить его через образовавшееся сзади отверстие было намного интересней, чем скакать на одном месте. Через неделю, когда конь поглотил значительную часть столового серебра, множество мелких домашних предметов и часть из выдаваемых мне на полдник бутербродов, он стал вонять. Плохо пахло из правильного места. Я не просто был в восторге, я верил, что конь оживает. Был день, когда всё обнаружилось. Папа вскрывал коня огромным ножом, а меня держали семь тётушек-добровольцев из нашей коммуналки. Крик, вероятно, достигал Кудринской площади. Одна бабушка Роза была на моей стороне. Искренне полагая, что нарушаются права человека, и времени на пустые слова не тратя, она уже пекла ореховый штрудель мне в утешение. Скажу уж всё: «тётушки-добровольцы» тоже были моими бабушками, правда, двоюродными, а «коммуналка» была старой многокомнатной квартирой, в которой эти бабушки счастливо проживали. По одной комнате на каждую из сестёр, плюс общая столовая. Кто-то жил в одиночестве, а кто-то с мужем. Одиночество! Трудно здесь подобрать слово более неуместное,- семья была большой и дружной. В этой квартире я был единственным ребёнком. Весь урожай любви и поклонения собирал единолично. С маленькой натяжкой скажу: мне разрешалось всё. По утрам я обходил своё царство. Комнаты, как и бабушки, были разными. У бабушки Доры повсюду стояли книги: скучные, без картинок. Однако их количество для меня представляло интерес. Мысль когда-нибудь их прочесть меня не посещала, зато я мечтал их сосчитать. У бабушки Иды был аист, который по-настоящему пил. Перед ним ставилось блюдце с водой. Пальцем я помогал ему сделать первый «глоток». Фетровая головка постепенно разбухала, и вода двигалась вверх по тонкой трубочке-шее к тельцу. Намокая, тельце становилось тяжелей головы, аист пить переставал и выпрямлялся. А через несколько минут ему хотелось пить снова. Продолжалось это долго. Я тихо наблюдал и никто не прерывал моего блаженного транса. Дверь в эту комнату была с матовыми разрисованными стёклами, и, уходя, я смотрел на них из тёмного коридора: заросли бамбука, травы, цапли. У бабушки Сары был муж. У мужа старинная мандолина. Каждый день, в честь моего визита, мандолина снималась со стены. Я садился на стул, вынимал из-за струн медиатор и услаждал незабываемой игрой тонкий слух моих добрых, терпеливых и покорных слуг. Из столовой я попадал в тёмную комнату, где жила баба Цилия. Она никогда не разговаривала и не вставала. Рядом с огромной кроватью, такой высокой, что я видел всегда только пухлую жёлтую руку, стоял старинный столик с лекарствами. Шторы всегда были закрыты. Пахло чем-то сложным, сладким, страшноватым. Не шуметь,- вот всё, что мне здесь полагалось делать, и я справлялся. Тихо, почти не дыша, стоять в полумраке комнаты мне очень нравилось. Были ещё бабушки… Но, главной была, конечно, Роза. Жизнь дома двигалась вокруг неё и ей определялась. Какой-нибудь дневной гость, заглянув на бегу и не застав Розу дома, обводил быстрым взглядом «никчемную» толпу домочадцев и рассеяно произносил: «а, никого нет, ну, я пошёл». Никто и не думал обижаться. Да много чего ещё было. Ни бабушки Розы, ни её любви не стало, когда мне было 10 лет, а я всё вспоминаю душистые пирожки с картошкой и луком, которые, как утреннее чудо, приносились ко мне в кровать со словами нежными и горячими. Бабушку со стороны отца звали Вера. Тут уже всё было строже, без пирожков, а однажды даже получил веником по лицу. Но зато(!) - Интрига и Тайна. Был какой-то влюблённый кадет, фильдеперсовые чулки, драгоценные перстни, спрятанные в походном аптечном ящичке в баночках с вазелином, девичьи альбомы, старые письма, загадочная, приносящая несчастья аметистовая брошь, морской кортик, стихи: «Петроградское небо мутилось дождём, на войну уходил эшелон…», редкой работы китайская статуэтка из белого бисквита с корзиной цветов в одной руке и с отколотыми пальчиками (это не я!) на второй, бронзовая вазочка со звуковым секретом и сильно истёртый во время переездов Лионский гобелен: Версальский парк, две игривые мадемуазели с сачком и два кавалера с лицами заговорщиков за кустом сирени. Была и ссылка в Томск, где всё, что я теперь, естественно, не могу перечислить, обменялось на дрова, муку и мыло. Да, был ещё переживший ссылку веер: вещь культовая в романтическом веке,- расписанный (так считалось) самим Ватто. Лет в пять я уже любил наблюдать, как моя ещё молодая бабушка обмахивалась им: элегантно, скромно и кокетливо. Бабушка Вера (мой брат так и звал её «баба Веер») прожила сто лет, и ровно пятьдесят из этих ста я наслаждался её рассказами, знал их дословно и добросовестно вступался за историческую правду, когда память бабушке изменяла. Это был мир, в котором жили, стёртые с лица земли и совершенно неуместные теперь, человеческие типы. Они разговаривали на каком-то «древнерусском», употребляли словесные па, которые теперь сложно повторить, и не умели обходиться без таких совершенно ненужных вещиц, как Porte-bouquet… Позже, когда я с родителями оказался в отдельной квартире, я пережил настоящий шок. Это была потеря моих владений, отрыв от привычного множества лиц, досадное упрощение быта, утрата сложного таинственного пространства, в котором всё возможно. Дальнейшая моя жизнь – это попытка в мыслях, в рассказах, в картинах тот мир вернуть и что-то важное там доделать. Время идёт, а вернуть, воссоздать тёплый, сложный, интригующий мир, в который я был помещён в начале жизни, не удаётся. Людей тех нет, и трудно самому отогреть пространство. Меняются квартиры, но нет дома. Художник - счастливое существо, он может «сгущать» идею, делать её осязаемой и видимой. Каждая композиция, пока она создаётся,- это в сущности «дом», в котором мысленно живу и который населяю необычными предметами. Предметы старые, старинные, странные, иногда слегка сумасшедшие, но живут они тихо и в полной гармонии. Тут нет правил, нет насилия. Есть лишь один закон: благодарность,- моя, к этому волшебному занятию, и каждой, даже самой незначительной вещицы ко мне: за то, что подыскал ей хорошее место, доброе соседство и отвёл важную роль. Я наблюдаю за тем, как живут в картинах эти неживые - живые существа, улыбаюсь в глубине души и на время примиряюсь как-то с собственной глупостью, с неизбежной суетностью жизни, с ушедшим детством. Я ныряю в воспоминания, а воспоминания - повторяла бабушка Вера - рай, из которого нет изгнания. Сергей Мейтув

Возврат к списку